Виртуальный мир экзистенциального выбора

"Я" и Эго: виртуальный мир экзистенциального выбора

Михаил Папуш

Источник: http://papush.ru

Идея различения "Я" (Self) и Эго принадлежит еще К.Г.Юнгу. Впрочем, объявив Эго "центром сознания", а "Я" поместив где-то между сознанием и бессознательным, Юнг значительно исказил фрейдовские понятия сознания и бессознательного, не предложив, - как часто у него бывало, - взамен ничего понятийно-определенного.

Между тем сама идея оказалась плодотворной как идеологически (позволив трансперсоналам различных мастей ассимилировать восточные и псевдо-восточные представления о "высшем" и "не-высшем" Я), так и практически: многие психотерапевтические школы взяли ее на вооружение.

В предлагаемой статье делается попытка наполнить эту идею определенным теоретическим содержанием, - весьма, впрочем, далеким от понятийно‑метафорического аппарата К.Г.Юнга.

1.

Основу для понятия "Я" мы будем искать в некоторых идеях книги Хайдеггера "Бытие и время" [0], связывая "Я" прежде всего с хайдеггеровским присутствием.

Хайдеггер начинает с утверждения, что удивительным образом в философии, - во всяком случае в европейской философии фактически с самого ее начала, - вопрос о бытии как таковом не ставился. Ставился вопрос о сущем, то есть о тех конкретных вещах (или сущностях) которые "есть": об их статусе, об их первоосновах и пр. Но все это, говорит Хайдеггер, совершенно не есть вопрос о бытии, потому что для того, чтобы задавать вопрос о сущем, бытие надо уже предполагать. Чтобы задавать вопрос, что есть, надо уже как бы предполагать известным, что значит "есть".

Вслед за этим Хайдеггер делает замечательную отсылку: есть кто-то - всегда "кто-то", всегда "некто", - кто способен задавать этот вопрос, потому что сам он изначально есть и каким-то образом, тем или иным, может быть, до-философским, даже до-осознанным, но всегда знает, что он есть. Хайдеггер называет этого "кого-то", кто в качестве неотъемлемого модуса своего бытия имеет представление (хотя бы подспудное, до-философское) о своем собственном бытии, экзистенцией, а его бытие - Dasein, в переводе Бибихина - "присутствием".

Только исходя из подспудного фундаментального представления экзистенции-присутствия о собственном бытии, оно, присутствие, может спрашивать: что такое "есть", что это значит? Или, в терминологии Хайдеггера, задавать вопрос о "смысле бытия".

Впрочем, этот обладающий бытием "кто-то" не сразу приходит к такому вопросу. Сначала он видит мир вокруг себя, в частности - вещи, потом обобщает их совокупность до предельной абстракции сущего, а потом задает вопрос, что есть сущее. И при этом он забывает, что сам этот вопрос исходит из него, из его представлений о том, что он‑то сам есть.

А потом приходит Мартин Хайдеггер и возвращает вопрос обратно к тому, кто "есть", и кто задает этот вопрос, обращая его внимание не то, что само такое вопрошание есть модус его бытия, его пребывания. Всякий вопрос о том, что есть, - напоминает Хайдеггер, - предполагает, что есть кто-то, кто об этом спрашивает на основании того, что сам-то он есть.

Хотя тут же оказывается, что Хайдеггер со своим возвращением вопроса к самому спрашивающему несколько опоздал. Спрашивающий, не имея хайдеггеровской экзистенциально-феноменологической позиции, успел совершить важный поворот. Обобщив то, что есть вне него, он теперь пытается и самого себя включить в это обобщение, спрашивая о себе самом как о сущем (поскольку вопрос о бытии как таковом он упустил). Так получается, например, декартовская res cogitans, "мыслящая вещь" - иная, правда, чем внешняя вещь (которая у Декарта называется "вещь протяженная"), поскольку Декарт уже улавливает, что вопрошающий, чье существование определяется принципом cogito ergo sum, существует иначе, чем пространственная "протяженная вещь", - но все равно "вещь".

Но, преодолевая всю европейскую философскую традицию, Хайдеггер от этого обращения идеи внешнего сущего на самого себя отстраивается и начинает, как уже было сказано, с того, что всякий вопрос о бытии предполагает вопрошающего, обладающего бытием и из этого бытия, в качестве модуса самого этого бытия задающего свой вопрос. Понятно (хотя Хайдеггер не ленится специально это обосновать), что прежде всего вопрошающему полезно спросить о бытии (то есть сделать "опрашиваемым" на предмет бытия) свое собственное бытие.

Хайдеггер специально разъясняет, что присутствие - вовсе не чистая "субъективность". Субъективность получилась в немецкой классической философии, опять же, из попытки представить "Я" как то же самое, что вещи, но только чуть-чуть иное. Получился "субъект" в отличие от "объекта". И поскольку вещи Кант довел до чистой абстракции вещи-в-себе, то тем, кто следовал за ним, пришлось субъекта определить тоже как "субъекта-в-себе", "абсолютного" субъекта. Тогда возникает действительно неразрешимый вопрос, как этот абсолютно отделенный от вещей субъект может соотнестись с абсолютно отделенными от него вещами-в-себе: ясно, что никак.

И вот Хайдеггер тематизирует (то есть делает темой), эти абстракции, возвращая их к тому, что некое присутствие вопрошает о бытии, будучи всегда в это самое бытие уже погруженным. Раньше термин, указывающий на эту погруженность присутствия в мир своего бытия, переводили как "заброшенность", с несколько ностальгическим оттенком, но у Бибихина лучше — просто «брошеность», через одно «н». Присутствие брошено в мир, там находится, там имеет свое бытие.

Здесь можно указать на интересную параллель у Ч.Тарта [1] со ссылкой на Сармунское братство, в котором, по слухам, учился Гурджиев (дальше у нас еще будет речь о том, что все это имеет прямое отношение к гурджиевскому самопамятованию): "Нет Бога кроме реальности, искать Его где-то еще - деяние грехопадения".

Однако, как уже было сказано, присутствие может потерять себя в мире, то есть видеть только мир и не видеть себя, а следующим ходом оно может даже постараться увидеть себя как то, что наличествует в мире, причем таким же образом, каким наличествуют наличные вещи. Хайдеггер называет это "падением" присутствия.

А поскольку это присутствие находится, кроме прочего, среди "людей" (хайдеггеровскую категорию das man Бибихин переводит как "люди"), то оно обнаруживает себя, как "одного из людей". Собственно, отсюда и должно начаться наше дальнейшее движение - разговор про Я и Эго.

2.

Но прежде, чем перейти к Эго, я отмечу, что все это описание явилось для меня ответом на давно беспокоивший меня вопрос о содержании гурджиевского самопамятования. Я вот уже двадцать лет с лишним лет, с тех пор, как впервые, еще в ксерокопированном переводе, прочел П.Д.Успенского [2], стараясь "вспоминать себя", задаюсь вопросом: кого же или что надо вспоминать?

Ближайшее, конечно, - вспоминаешь себя в данной ситуации, точно так же, кстати, как у Перлза в "континууме сознавания" [3]: вот я сижу здесь на стуле и пишу всякие философские вещи, вспоминаю, что вчера я был там-то, и имею в виду, что завтра я собираюсь делать то-то. То есть, опять же, - вспоминаешь себя-в-мире.

Но дальше Успенский объясняет очень точно, что собственно самопамятование состоит в том, чтобы усмотреть (заметить) оба полюса: часть сознания ориентирована на мир, а другая часть сознания при этом еще сознает, что это "Я" вижу (слышу, обоняю, осязаю, понимаю и пр.) в мире то-то и то-то.

Здесь нужно очень тонко и точно понимать именно то, на что указывает Хайдеггер: не следует описывать "Я" как вещь, подобную всем остальным вещам. "Я", которое воспринимает мир и вспоминает при этом "себя" - это чистое присутствие. Есть нечто, некий мир, но все это "есть" постольку, поскольку Я при сем присутствую.

Таким образом, "Я" обнаруживает себя всегда как присутствие в некоторой ситуации. В каждый данный момент "Я есмь" в некоторой ситуации. Ситуация обладает бытием постольку, поскольку она есть нечто, данное мне, и Я есмь как тот, кому дана эта ситуация. Но при этом "Я" - это не то же самое, что моя ситуация. Вся предметная (в терминах Хайдеггера - онтическая) определенность задана на полюсе ситуации, а "собственно Я" остается чистым присутствием в этой, данной ситуации.

Весь цимус хайдеггеровского подхода (и, как мы дальше увидим, его конкретная практическая значимость для нас) состоит как раз в соединении этих двух утверждений: (1) "Я" всегда нахожу-сь в конкретной, онтически определенной ситуации, не бывает никакого "Я" (в этом смысле слова) "свободного от" ситуации; (2) "Я" как таковое всегда свободно (может быть, "Я свободен"?) от какой бы то ни было определенности этой ситуации, поскольку "собственно Я" - это "чистое" присутствие, и все попытки определения "меня" через "мою ситуацию" не затрагивают собственно присутствия.

3.

Теперь можно обратиться к тематике Эго. Задача будет состоять в том, чтобы описать Эго как тот "мир", в котором - с психологической точки зрения - обнаруживает себя ближайшим образом "Я" как присутствие. Правда, это не тот мир, который строит для своего присутствия Хайдеггер.

Дело в том, что - как ни странно это может прозвучать для тех, кто не читал "Бытие и время" - Хайдеггер задает мир своего присутствия прежде всего как предметный мир чувственно-практической деятельности, с его средствами-орудиями, системами таких средств и пр.([4]) Позже он, правда, "обвешивает" его многим другим, в том числе и со-присутствием (со-бытием) с другими людьми, но не это со-присутствие фундаментально задает для него мир. Может быть, в этом сказалось его детство в семье ремесленника; важнее, конечно, что он решал традиционные для европейской философии проблемы познания, предметности и пр.

Естественно, что проблематика психологии при этом "проскакивается" (если воспользоваться хайдеггеровским любимым словечком). Однако мы можем попробовать задать "мир" по тем же онтологическим схемам, что и Хайдеггер, но онтически иначе: не как мир чувственно-практической деятельности, а как мир так или иначе представленной психики.

В данном случае мы воспользуемся той парадигмой в психологии, которая представляет человеческую психику как коммуникацию. В качестве конкретизации этой парадигмы мы возьмем не раз описанное нами [5] сочетание идей Б.Поршнева и Э.Берна.

4.

Занимаясь вопросом о происхождении человека, Поршнев мыслил в совершенно "правоверных" терминах, в рамках Павловских "сигнальных систем", так что вопрос для него звучал так: качественной особенностью человека и всего человеческого является наличие второй сигнальной системы; вторая сигнальная система может возникнуть только из первой (не Бог же создал); но из первой, сколько ее ни развивай, вторая сигнальная система с ее качественной спецификой не выводится: парадокс новообразования в развитии.

И ответ Поршнев нашел в особом (в нашем контексте не так важно, как именно это у него описано) соединении двух "первых сигнальных систем". Иными словами, две до-человеческие особи при определенных условиях начинают взаимодействовать "не-первосигнальным" образом.

Первый, решающий момент такого соединения состоит в "интердикции", посредством которой одна особь "выключает" функционирование первой сигнальной системы другой особи, так что та перестает быть "организмом-в-среде" и переходит в состояние "коммуникативного приема". Раскручивая спираль интердикций, контр-интердикций и контр-контр-интердикций по гегелевской схеме триады и предполагая возможность интериоризации одной особью всей ситуации на каждом этапе развертывания, Поршнев получает суггестию, которую и объявляет основополагающим феноменом второй сигнальной системы.

На обычный язык это можно перевести следующим образом. Человека характеризует прежде всего использование речи. Речь, которая кажется более или менее отображающей внешний мир вообще и ситуацию человека в частности, возможна и нужна лишь в силу этого "более или менее": если бы речь была буквальным отображением внешней ситуации, она была бы бесполезной. В "разрыве" этого "более или менее" находится самое главное: речь несет в себе специфические, только людям (в отличие от животных) свойственные социо-психологические отношения, отношения людей друг к другу. Суть этих отношений - суггестия: люди управляют друг другом не как биологические организмы, а как социальные существа; это и выделяет человека из мира животных.

Полезно здесь заметить, что в рамках этих представлений человеческая социальность принципиально отличается от существующих в мире животных (на самых разных уровнях развития, от пчел до горилл) паттернов коллективного поведения. Суть этого отличия состоит именно в интериоризации: человек "вбирает" в себя социо-психологические отношения суггестии, становясь не только их "объектом", но и их "субъектом". Взаимодействия между людьми, будучи интериоризованными, то есть собранными и разыгрываемыми в одном индивиде, - это и есть человеческая психика.

Суггестия состоит в том, что один организм начинает управлять поведением другого организма, который при этом ведет себя не в соответствии с собственным приспособлением к среде, то есть не по принципу первой сигнальной системы, а в соответствии с требованиями или запросами другого, которые формируются в связи с развивающейся социо-культурной ситуацией. В этом Поршнев и видит основу и сущность "второй сигнальной системы", попросту - речи.

5.

Здесь в наш схематизм полезно ввести понятия Эрика Берна (сильно, впрочем, трансформированные), переходя одновременно из плана филогенеза в план онтогенеза, то есть становления и развития индивидуального (социализированного) человека на биологической основе "человеческого детеныша".

В плане онтогенеза человеческие взаимоотношения изначально задаются двумя фундаментальными суггестиями: Д-Р и Р-Д. Первая - просьба о помощи, с которой Ребенок обращается к Родителю. Вторая - управление поведением, которое Родитель осуществляет по отношению к Ребенку.

Если ядром трансакций Д-Р и Р-Д являются соответствующие формы суггестии, то оболочкой, не менее важной для формирования единичного взаимодействия (трансакции), служит то, что Джей Хейли назвал "коммуникативным маневром" [6]: каждая коммуникация, каждое обращение содержит в себе назначение коммуникативных ролей, которые могут не совпадать с ролями, назначаемыми содержанием коммуникации.

Вот яркий пример такого несовпадения. В игре двух мальчиков один может назначить другого "главным", но в этом есть некий подвох: главный-то он главный, но назначил-то его другой. Если он польстится на "назначение" и примет его, вместе с этим он примет и саму коммуникацию, в которой роль "назначающего", то есть "еще более главного", отведена не ему. Не правда ли, очень похоже на игры в "большую политику"?

Таким образом, трансакции Р-Д и Д-Р суггестивны в двух смыслах: во-первых по содержанию ("Ма-ам, хочу писать!" - и маме приходится оставлять гостей или телевизор и идти помогать чаду; "Немедленно отправляйся спать!" - и тут уже чаду приходится оставлять телевизор или гостей и ложиться спать), во-вторых по назначению коммуникативных ролей (в предыдущих примерах они явно просматриваются).

6.

Поршнев обращает внимание на важную особенность суггестии. Если язык, на котором произносится текст (или язык жестов и т.п.), человеку известен, он в определенном смысле совершенно беззащитен перед суггестией: он не может ее не принять. Однако в следующий момент он может с ней как-то обойтись, например приостановить или вовсе прервать исполнение суггестии. Эту возможность Поршнев назвал контр-суггестией.

"Не-повиновение" может возникнуть первоначально просто как сбой "повиновения". Девочка на прогулке хочет залезть в лужу, мама сзади кричит ей "Не лезь!", и исход может зависеть от самых различных причин. В конце концов, девочка может быть так увлечена своей затеей, что просто не слышит маму. Пока что ситуация совершенно аналогична прогулке с собакой, которая убегает полаять на другую собаку; хозяин ее отзывает, и успех или неуспех его призыва зависит, грубо говоря, от силы соответствующих условных и безусловных рефлексов (да простят мне замечательные, вовсе не столь примитивные звери это огрубление).

На контр-суггестию (далее для краткости к-с) следует контр-контр-суггестивный ответ (далее - к-к-с). Мама не просто усиливает суггестию, бросая на "суггестивную" чашу весов дополнительные силы (например, повышая голос); она усложняет саму структуру коммуникации. В результате интериоризации этой более сложной коммуникативной структуры у ребенка формируются новые, более сложные личностные структуры. К-к-с - это не усиление первоначальной суггестии, это обращение к центру сознания и ответственности в ребенке (то есть формирование и укрепление этого центра); забегая вперед, можно воспользоваться здесь термином "эго", не слишком далеко уходя от общего знаменателя распространенных (в том числе - в психоанализе) его употреблений.

Принципиальным фактором усложнения коммуникативной структуры за счет к-к-с является текст, который можно услышать в каждом дворе: "Я кому сказала?!" Относительно этого обращения различие между ребенком и собакой становится решающим. Для собаки этот текст мало чем отличается от "поди сюда" (то есть для собаки это вообще не "текст", а "сигнал" или "стимул"). У ребенка же он (пока не успел надоесть до превращения в "пустой звук") формирует то самое "кому", которому можно сказать.

Мама-то однозначно "знает", что девочка "не слушается", и она уж сумеет передать ей это знание. Интериоризировав эту коммуникацию, девочка обнаруживает, что может послушаться, а может не послушаться [7]. У нее появился выбор. Здесь можно заметить, что это - один из этапов формирования Взрослого.

"Доводы" к-к-с можно разбить на три больших класса: указание на возможные последствия в мире ("Если полезешь в лужу, то промочишь ноги и испачкаешь новое платьице").  Из которых впоследствии развертывается Взросление. перспектива оценки Адресата ("Хорошие девочки слушаются маму и не лезут в лужу"), где формируется одна из центральных берновских тем - "Окей ли я?"; и возможное произвольное (со стороны Адресанта) наказание или поощрение ("если не будешь слушаться, мама не будет тебя любить, а папа не купит мороженого"). Последние два класса составляют основу препятствующих Взрослению сценарных решений и вообще всяческой психопатологии.

7.

Изложенный аппарат позволяет определить Эго как адресата и адресанта суггестий типа Р-Д и Д-Р. Прежде всего Эго формируется как Ребенок, который должен "слушаться", то есть выполнять суггестию Родителя. Как принятый он имеет право попросить (то есть осуществить суггестию Д-Р).

Например, формирующемуся человеку говорят: "Ты девочка, ты должна быть аккуратной, должна следить за своим платьицем, и пр." Или: "Ты мальчик, ты не должен плакать, ты должен быть сильным и смелым". Или: "Ты растешь в интеллигентной семье, ты должен быть умным, много читать и пр."

Но Ребенок, как было сказано, может оказаться и непослушным, контр-суггестивным. Он, Ребенок, может выбирать, послушаться ему или не послушаться. И, собственно, этот выбор и есть основная, исходная, конституирующая эго-функция.

Непослушание или отказ выполнить просьбу вызывает к жизни набор разных контр-контр-суггестий, которые как раз и обращены к Эго. Затем вступают в ход разные семейные "игры" (в берновском смысле термина). В более общем виде вся возникающая система межличностных отношений описывается системными представлениями семейной психотерапии, ведущими свое начало от Грегори Бейтсона и Джея Хейли [8].

И вот этот мир "послушаний" и "непослушаний", в котором Эго так или иначе "ведет себя", внутренне будучи ведомо своими сценариями, - мир, насыщенный суггестивными, контр-суггестивными и контр-контр-суггестивными силовыми тяготениями, в котором Эго при одних условиях "слушается", при других "не слушается" (по законам той семьи, в которой оно, это Эго, сформировалось), то есть мир, в котором осуществляется эго-функция выбора, - и есть тот мир, в котором (с психологической точки зрения) присутствие или "Я" обнаруживает себя.

Соответственно, "сценарии" в широком смысле слова, - это пути Эго по своему миру. Эго выполняет или не выполняет те или иные суггестии, будучи как-то определенным в этом мире, причем определенным как некое специфическое «das man», особенная экземплификация "человека из людей". Эго, в конечном итоге, — это то, за что формирующийся человек согласился себя принять, - принять определенные условия бытия среди людей — уже не онтологического просто-бытия как такового, а онтического бытия-определенным-образом среди определенных людей на определенных условиях.

8.

Таким образом, мы определили эго-функцию как выбор: выполнить или не выполнить определенную суггестию, а Эго прежде всего как исполнителя этой функции.

На этом уровне развития Эго выбирает "собой", так что его выбор - не вполне выбор. Это именно функция, хотя и специфически-человеческая, иная, нежели функционирование условных рефлексов, инстинктов и прочих принадлежностей животного мира.

Складываясь под действием многоразличных сил, действующих в ребенке и вокруг него, Эго оказывается их равнодействующей и фиксирует эту "точку равновесия". В одном случае ребенка заставили съесть манную кашу, когда ему не хотелось, и он запомнил (ему запомнилось?), что сопротивление бесполезно, а манная каша на всю жизнь осталась для него тошнотворным символом безжалостного насилия. В другом случае ему удалось отстоять себя, отказавшись оторваться от интересного занятия и ложиться спать, и он узнал, что реальное увлечение может быть сильнее внешнего давления. В три года (время, как говорят специалисты, кризиса непослушания) ребенок, забившись под диван, кричит "Докажу свою самостоятельность, не вылезу из-под дивана", - и во многом продолжает сидеть под символическим диваном и в двадцать пять (если не повезло пройти психотерапию). И так далее, и тому подобное. Содержание Эго разворачивается, охватывая те области мира, в которых человеку повезло (или не повезло) стать аккультурированным.

Но параллельно может происходить и развитие структуры самого Эго. Отметим две линии, которые могут вести к такому развитию. Первая связана с рассогласованием суггестий, как у Чуковского: "Мне сама мама сказала" - "А мне сам папа сказал", - с заключительным доводом, что "папа самее мамы". Возникает - и, разумеется, интериоризуется, - иерархия послушаний, то есть, в конечном итоге иерархия внутренней власти-и-подчинения, которая по своей сути есть воля, хотя еще и не "свободная", потому что выбор по-прежнему до некоторой степени "случаен", то есть определен условиями равнодействия различных сил.

Вторая - это столкновение с другими Эго, располагающими другими возможностями и выбирающими иначе. Почему маме или папе, или Маше с четвертого этажа можно то, чего нельзя мне? Почему от меня требуют того, чего не требуют от Пети из соседнего подъезда? Вопросы такого типа (в случае психотерапевтического использования как приема - даже и в весьма почтенном возрасте) расшатывают самоочевидность функционирования Эго.

В ответ на эти вопросы появляются - по содержанию - вроде бы всего лишь новые контр-контр-суггестивные доводы: мама - "большая". Маша с четвертого этажа - девочка (а ты - мальчик, мальчикам нельзя капризничать).  Петя еще совсем маленький, и т.д. Но важно здесь не содержание, а тот факт, что структура усложнилась: обосновывается не предлагаемое поведение, а само основание выбора. Становится возможным выбирать себя: например, выбирать из двух возможностей - "Я тоже уже большой" или "Я тоже еще маленький", причем рано или поздно становится понятно, что выбрать придется что-то одно.

Каждый выбор такого рода - поступок. И далее - "посеешь поступок - пожнешь привычку, посеешь привычку - пожнешь характер, посеешь характер - пожнешь судьбу". Уровни бытия, очерченные известной пословицей, характеризуют фактически меру выбора, доступного субъекту, и тем самым - сложность структуры его Эго. Человек, способный психотехнически работать с привычками, имеет более развитое, структурно-сложное Эго, нежели тот, для кого "он сам" и есть его привычки [9]. Эго, способное выбирать собственный характер, тем более судьбу, - это уже личность (личностями, как принято говорить, не рождаются, да и становятся немногие).

Выбор, в котором Эго выбирает не столько собой, сколько себя, можно назвать экзистенциальным выбором. Но об этом стоит поговорить несколько более подробно.

9.

Читатель, может быть, заметил, что рассуждения предыдущего раздела содержат парадокс (очередной парадокс развития): если Эго, возникая как закрепление точки равнодействия семейных сил вокруг социализирующегося ребенка, выбирает "собой", то каким образом оно может перейти на стадию "выбора себя"? Кто и каким образом может "выбирать себя"?

Прежде чем наметить ответ на этот вопрос, приведем пример, в котором необходимость такого выбора становится вполне очевидной. Заодно этот пример покажет нам, каким образом во вполне обыденной жизни "простого человека", без участия философского пугала "пограничных ситуаций", складывается ситуация экзистенциального выбора.

Иван Иванович Тапочкин, муж своей жены, отец двоих детей, средний научный сотрудник Лаборатории проектирования этикетирования, влюбился. Он приносит лаборантке Верочке цветы, красиво ухаживает, не забывая, впрочем, забирать детей из детского сада, ходить на рынок за картошкой и на праздники дарить подарки жене. Все довольны: жена - тем, что "оживший" (а также чувствующий себя виноватым) муж больше помогает по дому и возится с детьми; лаборантка Верочка - оказываемым ей вниманием; Иван Иванович просто сияет, настолько хороша стала его жизнь. Пока ничего не приходится выбирать: адюльтер, как нетрудно показать, является ведущим принципом современного брака.

Но любовь, как тонко заметил антисоветский классик, подобна велосипеду: чтобы не упасть, ей нужно довольно быстро ехать вперед. После какого-то институтского вечера с шампанским Иван Иванович и Верочка оказываются в интимной ситуации. Через некоторое время Верочка, смущаясь и краснея, сообщает Ивану Ивановичу, что она беременна. И спрашивает, что ей делать.

И вот тут Иван Иванович может оказаться в ситуации выбора. Он влюблен в Верочку и какой-то частью своей души как бы даже и рад ее беременности. Но ведь он муж своей жены и, более того, отец своих детей. Как влюбленному мужчине ему следует бежать за цветами, а потом, вместе с Верочкой, в ЗАГС. Как мужу своей жены ему следует строго поставить Верочку на место - "поиграли и будет". Там - дети, которые в нем нуждаются, но и тут - ребенок, который, если родится, будет в нем нуждаться.

Теоретически можно сказать об этом так. В ситуации экзистенциального выбора человек оказывается в точке пересечения сложной системы ортогональных действительностей. В каждой из этих действительностей самих по себе его Эго имеет определенный способ поведения, может "выбирать собой". Но ситуация в целом сложилась таким образом, что необходимый способ поведения в одной из частичных действительностей несовместим с поведением, требуемым другой частичной действительностью. Как позже сказала Верочка, утешая вконец запутавшегося Ивана Ивановича, "как ты ни поступи, ты все равно - подлец"[10].

Ситуация экзистенциального выбора как целое совершенно уникальна, она не предусмотрена и в принципе не может быть предусмотрена ни общекультурными нормами, ни внутренней субкультурой человека, Эго которого должно осуществить выбор. В этой ситуации Эго не может "выбрать собой".

Более того, структура ситуации устроена таким образом, что у личности в ней оказывается не одно Эго [11]. Иван Иванович, например, имеет одно Эго как муж, и хорошо умеет вести себя в этом качестве. Другое Эго он имеет как любовник, и в этом качестве тоже оказывается вполне успешным. Действительности, в которых существуют эти его два (или больше) Эго ортогональны: как-бы-одновременное существование Ивана Ивановича в качестве мужа и любовника возможно как раз потому, что, будучи с женой, он закрывает глаза на свои "маленькие шалости", а как любовник он с большой охотой забывает свою семейную жизнь как некстати приснившийся сон.

Но вот "буфер" не сработал: создалась ситуация, в которой ортогональные действительности пришли во взаимодействие. Эта ситуация может создаться только в той мере, в какой личность, живущая в этих действительностях, удерживает их пересечение (последнее можно принять как ad hoc определение личности). А делает она это в той мере, в какой это необходимо для нее как личности.

Вернемся к нашему примеру. Могло быть так, что Ивану Ивановичу давно надоела его жена, и он только и искал предлога, чтобы с нею расстаться. И вот предлог находится: зачатому ребенку нужен отец, и это настолько очевидно для Ивана Ивановича, что никакого выбора не требуется. Или, наоборот, интрижка с Верочкой Ивану Ивановичу наскучила, и он хочет ее прекратить. Для него очевидно, что беременность Верочки его не касается, и он говорит: "Это твои проблемы, оставь наконец меня в покое," - так сурово, что совершенно невозможно поверить, что это он месяц назад дарил ей букеты роз. Здесь ситуация выбора тоже не возникает. Или Иван Иванович, как в известном анекдоте, давно хотел заняться наукой, так что пользуется создавшейся неразберихой, чтобы махнуть на все это рукой и отправиться "на чердак". И так далее.

Только если по каким-то внутренним причинам Иван Иванович чувствует, что не может расстаться ни с женой, ни с любовницей, что ему необходимо быть отцом и старшим детям, и новому, еще не родившемуся ребенку, то есть что он, - переходя на теоретический язык, - как личность не может "отпустить" ни одну из ортогональных действительностей, - только при этом условии ситуация выбора начинает существовать.

Это виртуальная ситуация, которая поддерживается личностью и в которой, собственно, личность только и проявляется, поскольку в прочих, "гомогенных" ситуациях то или иное Эго справляется само.

Пока человек находится на вершине системы ортогональных, однако ставших благодаря его положению совмещенных-но-несовместимых действительностей, необходимость выбора у него уже есть, а возможности выбора еще нет. Если бы хотя бы одно из наличных, участвующих в деле Эго могло решить задачу, оно бы ее решило, и ситуация выбора бы не сложилось. А коль скоро она имеется, ее решение - не дело Эго.

Вот тут и приходит на помощь идея присутствия: именно присутствие, Я, стоящее как бы "за" Эго (или, говоря в языке множественности Эго, - за каждым из частичных Эго) собирает различные миры в виртуальное единство ситуации выбора и способно построить, новую действительность, в которой оно снова сможет "уплощаться" до Эго, способного иметь дело с этой действительностью по ее законам.

Когда это произойдет, собственно "выбора" в экзистенциальном смысле снова не будет, но к этому состоянию нужно еще перейти. Схематикой этого перехода мы и завершим статью.

10.

Как было сказано, присутствие всегда находится в определенной ситуации, но не "есть" эта ситуация. В психологическом аспекте ситуацией, в которой обнаруживает себя присутствие или Я, является Эго с его предметным миром. В силу падения Я "проскакивает" эту свою ближайшую ситуацию и воспринимает "себя" находящимся в предметном мире своего Эго. Ситуация экзистенциального выбора создает возможность и даже требует того, чтобы Я "отстроилось" от привычного падения и вернулось к самой своей ближайшей ситуации, психологически говоря - к Эго.

Таким образом, построенный нами язык позволяет описать как ситуацию экзистенциального выбора фундаментальную, основополагающую ситуацию всякой психотерапии (а также других форм так называемого "личностного роста"), в которой необходимо, столкнувшись с неразрешимостью - впрямую - проблем внешнего мира обратиться к перестройке собственного Эго (или, если помнить о множественности Эго - Эго-системы).

С этой точки зрения ортогональные действительности, создавшие при совмещении неразрешимую ситуацию, могут рассматриваться как корреляты определенных Эго, само же Эго (или сами "Эго-во-множественном-числе") - как итог определенной "истории развития", которая может быть пересмотрена и корректирована.

Действительно, кто сказал Ивану Ивановичу, что у московского мужчины может быть только одна семья? Достаточно оглянуться кругом, чтобы заподозрить, что это - интроект (в смысле Ф.Перлза). А кто сказал, что участвовать в воспитании детей можно, только живя вместе с ними? А если Иван Иванович боится признаться жене, что происходит нечто серьезное, то не нуждаются ли их отношения в психокоррекции? И уж явный предмет психокоррекции - его глубокое чувство вины по поводу того, что он любит этих женщин...

Ивану Ивановичу, если он действительно захочет справиться с этой ситуацией, придется пересмотреть и перестроить многое в самом себе. Некоторые Эго, которые он в себе холил и лелеял, могут быть трансформированы, некоторые придется строить заново, иные, попав в новый контекст, проявят себя с новой стороны и пр.

Кто же возьмется за эту работу, кто будет перестраивать систему Эго?

Возможность этой работы, то есть "тот" или "то", с кем она будет проделана, как раз и создается обнаружением за Эго присутствия, для которого само Эго - не более чем внешняя ситуация.

С другой стороны, сам по себе Иван Иванович вряд ли сумеет эту работу осуществить, так же, как сам он не мог научиться читать и писать. В развитии (как теперь становится повсеместно известно) всегда участвуют две стороны - развиваемая и развивающая. Ивану Ивановичу в чем-то помогут более опытные друзья, если повезет - хороший психотерапевт или семейный консультант.

Может возникнуть вопрос о технике (то есть "правилах искусства") перестройки Эго-системы, опирающейся на разделение Эго и Я (и помощь со стороны "развивающего"), Грубо говоря - о технике психотехнической виртуализации реальности и обратной сборки ее в уплощенную Эго-действительность. Но это уже тема другой статьи.

[0] М.Хайдеггер, Бытие и время. Перевод В.Бибихина. М., 1997.

[1]Ч.Тарт. Пробуждение. М., 1997, стр. 45.

[2] П.Д.Успенвкий. В поисках чудесного. М,1992.

[3] Ф.Перлз. Опыты психологии самопознания. М, 1993.

4]Если бы Г.П.Щедровицкий дожил до публикации перевода "Бытия и времени", он, наверное, сказал бы, что Хайдеггер идет с ним "ноздря в ноздрю".

[5] См., напр., М.Папуш. Что делать с Эриком Берном, в: Э.Берн. Секс в человеческой любви. М., 1997. - М.Папуш. Нереальная действительность, в которой живут люди, в: "Модели мира". М., 1997.

[6] Haley, J. Strategies of Psychotherapy, 1963.

[7] Таким образом мы обнаруживаем, - в полном, впрочем, согласии с идеями Поршнева, что контр-суггестия фактически является производной от к-к-с

[8] Довольно подробную информацию можно получить, напр,, из книги: Р.Саймон. Один к одному. М, 1996

[9] Ср. М.Папуш, Практическая психотехника. М,1997.

[10] На лекции, где автор приводил этот пример, один слушатель спросил, является ли последняя формула необходимым признаком экзистенциального выбора. Автор в ответ пробормотал нечто скорее отрицательное.

[11] У Гурджиева это называется "множественностью я". Метафорой разделенности этих многих "я" служит у него буфер, смягчающий толчки вагонов друг о друга до такой степени, что эти толчки не нарушают сон пассажиров

<< Вернуться на предыдущую страницу


Top