Другой

Жиль Делез. "Мишель Турнье и мир без другого" Комментарии 10 1996.

Слон в посудной лавке или о пользе гуманитарного образования.

Временами, читая тексты, подобные этому, начинаешь чувствовать собственную неповоротливость. Отнюдь не в физическом смысле, скорее в смысле эмоциональном и интеллектуальном. Точность автора, передающего мысль и настроение набором как будто случайных деталей, складывающихся одновременно в хрупкий и единственно возможный рисунок, рождающий понимание.

Слово - это не только то, что по самой природе своей является знаком, тем, что указывает на стоящее за ним, выполняющее некоторую переходную функцию и по выполнении уходящее за ненадобностью. Есть реальность, которая не является прямым эквивалентом реальности физической, но, тем не менее, диктует нам правила поведения с категоричностью реальных предметов, иногда даже жестче. И путь в эти сферы связан именно со словом или знанием знака. Только этот знак переживается несколько иначе. Знак эквивалентен. Чему? Тому, что он обозначает. Обозначает опыт. А теперь давайте попробуем свести опыт к переживаниям ощущений от реальных физических предметов. Не получится. И вот это, все остальное, что не сводится, и задается реальностью слова. И мы имеем с ним дело в нескольких ипостасях. Слово как обозначение, слово как то, что задает контекст отношения, слово как самостоятельная сущность, производящая впечатление.

Рисунок понимания, в котором достаточно сложно определить основную единицу достоверности, на которую можно опираться в процессе воспоминания, устанавливающем наше мнение о том, что усвоили и запомнили. Вернее можно, но это установление не воспроизводит того ощущения ясного понимания и достоверности, которое было сразу после и во время прочтения Текста. Здесь есть место очень любопытной панике, которая говорит нам, что если мы чего-то не можем воспроизвести в ясной форме (это называется отчитаться), то мы и не имеем этого знания, у нас его нет. Можно признать это правило работающим в технических, медицинских - давайте вспомним слово «реальных» - дисциплинах. И обучали этому специально и отдельно. (Реальная гимназия или технический ВУЗ.) Откровенная установка на обладание знанием была не просто данью прагматическим настроениям общества, спасающегося, отыскивающего уверенность за вещами и конкретными понятиями, но и вполне реальных требованием к подготовке специалиста в данной конкретно области практики, которая обладает собственными принципами внутреннего устройства, которые хорошо бы знать. Это необходимо.

Если и когда мы отвлечемся от необходимости отчитываться себе и другим в полученном знании, возникает ощущение некого процесса вне прагматики приложения, диктующей места, определяющие направленность нашего внимания.

Только куда-то уходим те мы, которые имеют свои цели и формируют мир в соответствии с собственными желаниями. Надо попробовать это почувствовать. Восприятие мира в соответствии с собственными потребностями рассчитано на удовлетворение этих потребностей. Потребности имеем мы, и именно по отношению к нам мир приобретает прагматическую двузначность: либо подходит, либо нет. Это не мир такой, это мы такие. А мир в принципе безразличен. Однозначный вопрос порождает однозначный ответ. Ответ таков, каков вопрос. Но кто задает вопросы? Мы, имеющие желание и силу его (этого желания), направленность, если хотите. Отсюда мораль: если хочется многозначного и неожиданного (совсем не всегда гладкого, можно заметить) мира, надо перестать задавать одни и те же вопросы. Вопросы задаются в соответствии с собой. Потерять себя, что может быть страшнее? В нашей социокультурной ситуации, в отсутствии привычки к карнавалам ...

Дабы прояснить задачу нашего упражнения, следует уточнить следующее: существует текстовая, языковая рефлексия двух видов (их больше, но в соответствии с нашей задачей мы выделяем две). Один текст, имеющий своей основой некоторую истину, которую он отображает. Например, этот набор ощущений называется стул. Слово является официальным представителем вещи в языке. Слово и предмет вступают в многообразные взаимоотношения, в которых слово может замещать предмет и начинать свое отдельное существование, вступая в связи с другими именами предметов, но постоянно возвращаясь к предмету и черпая из его существования оправдание наличия существования собственного. Это мы назовем текстом первого рода.

Текст этого порядка, являясь внутренне логичным и понятным, все же требует для своего осуществления наличия аксиом, далее не обсуждаемых: первая - это существование объекта вне воспринимающего субъекта, вторая - это выделение специфической, непременно прагматической цели взаимодействия с данным объектом, относительно которой устанавливается рамка для понимания тех или иных свойств объекта, начинающих тем самым обладать свойством сочетаемости с другими понятиями. Однако фокус в том, что до определения металогических рамок восприятия и наблюдения объекта этих свойств не было, они были растворены в моменте единства воспринимающего и воспринимаемого. То есть, требуются специальные действия по упорядочиванию воспринимаемого, и только после того, как это случится, мы можем иметь слово как то, что представляет объект и замещает его в коммуникации. Итак, текст первого рода - текст представляющий и обосновывающийся на предмете, несущий как условие своего существования некоторую классификацию, установленную в процессе прагматического с ним взаимодействия. (То есть функции.) Этот текст привязан к реальности, но не предмета как такового, а к реальности прагматического или функционального подхода - и не обладает собственным существованием. Существованием помимо того подхода, в рамках которого выделены его существенные свойства, относительно того, что он, этот предмет, делает. То есть, понятие, возникающее не само по себе, а в процессе функционального взаимодействия.

Текст второго рода обладает внутренней возможностью порождения. Это значит лишь то, что он не привязан к реальности прагматических функций, он не апеллирует к предмету (но мы уже выяснили, что не к предмету, но к функции), который должен бы был стоять за ним и оправдывать его. Текст второго рода обращается к возможностям нового отношения к фактуре мира. Формируя это отношение и являясь носителем нового описания, самостоятельно, вне прагматических рамок, определяющих консенсусный смысл происходящего. Он так же не конечен, как предыдущий. Но если для существования теста первого рода требуется сторонний наблюдатель, апелляция к которому устанавливает порядок (и этот наблюдатель должен не зависеть от каждого из нас, это мы должны зависеть от Него, иначе нас пугает страх не договориться, по меньшей мере), то текст второго рода порождает порядок момента, заинтересованный в том, кто этот порядок устанавливает. Текст второго рода не апеллирует к прагматике, придающей значение текстам первого рода. Он сам является собственной смыслообразующей единицей. Он задействует в своем существовании и порождает и фактуру, и контекст ее прочтения. Это текст изначальный.

Итак, пространство не прагматической мысли и слова. Но не бесцельной. Просто не фиксирующейся в целеположенном размышлении в виде объективной данности, но скорее как настроение, фон, контекст, почва. То, что ускользает от прямого взгляда, оставляя оболочки, которые даже не пытаются притвориться полезными.

Классическое или гуманитарное образование не имеет "прямого выхода", это место, где факты или данные могут сочетаться между собой, что-то значит что-то, не только в непосредственном смысле фактичности или явленности, но и в смысле выяснения того, что лежит за фактами и куда, к чему они ведут.

Неоспоримое и неутомимое стремление к результату подсказывает рассудку идею о том, что в одно пространство могут помещаться вещи на основании единой классификационной сетки. В этом случае мы сохраняем рассудок, но теряем разум. Совмещение, например, в одну классификацию предметов по признаку величины логично с точки зрения рассудка, но это может ничего не дать с точки зрения разума, кроме согласия, что это, конечно, так, и последующего вопроса «Ну и что?» Рассудку свойственно быть серьезным. Разум играет. Но если говорить о пользе, как мы ее понимаем, лучше быть рассудочным, чем неразумным.

Классическое образование создает некоторый фон, на котором явления мира начинают значить не только то, что привносит в свое восприятие восприятель, помещая процесс в некоторый общий поток культуры, который и не задается целью отвечать неконкретные вопросы. В нашем смысле можно сказать, что классическое образование формируется на основе некоторого парадокса. С одной стороны, существует знание как нечто устойчивое, как факт (то, что может стать содержанием коммуникации, что плотно и реально). И, с другой стороны, некоторое пространство, в котором этот факт может не задохнуться под собственной тяжестью и определенностью, где он может значить другое, а не только то, что он значит. Давайте назовем это ощущением горизонта или возможности.

Еще раз. Возможность факта не соответствовать самому себе, в нем, в этом факте, не содержится. Возможность обсуждения его требует другой позиции и специфического места, из которого виден факт и эти две позиции, в котором есть знание о том, что обсуждение идет. Тогда получается рисунок и движение, коммуникация.

Возможное понимание, которое может порождать движение интереса. Когда факт становится почвой под ногами, а не камнем в голове. Когда возникает возможность обсуждения. Когда буквы и слова рождают живое понимание. Возможность следования Тексту, сопереживания ему. И чем с этой точки зрения Опыт Текста отличается от Опыта Жизни, например?

Что же есть другой, в чем состоит его отсутствие?

Вводным рассуждением нам может послужить проблема организма, который выделяется из среды в социокультурную реальность (или реальность слова). Как связан с миром организм в среде (инстинктивное образование)? Как и на основании чего происходит это взаимодействие? Для того, чтобы выжить, инстинктивный организм располагает миром, в котором происходят разнообразные события, как способствующие его выживанию (пища, например), так и препятствующие ему в этом (разнообразные катаклизмы, враги, отсутствие еды и т.д.) Полезность или неполезность предметов мира определяется такими факторами как биологический тип живого организма и его наличное состояние. /Волк это не ежик. Инстинкты и потребности у них разные. И сытый волк иначе смотрит на антилопу, нежели голодный, старый и обессиленный иначе, нежели молодой. Самка с детенышами иначе, чем самка без них./ Продолжая это рассуждение, можно сказать, что животное или живой организм, живущий на уровне инстинкта, располагает только сам собой. Его биологический тип и состояние организма диктуют ему /определяют/ характер прочтения в принципе безразличных проявлений /вещей/ мира. Хруст ветки сам по себе просто хруст, но для разных организмов он ЗНАЧИТ разное, и, как следствие, будет являться триггером для разных типов инстинктивного поведения. Но сломавшаяся ветка этого в виду не имела, она просто сломалась.

То есть, инстинктивный организм - это его биологический тип и организмическое состояние.

Следующим этапом наших рассуждений будет положение о том, что в мире инстинктивного организма не происходит разделения на субъект и объект восприятия. Следует также напомнить, что в основе поведения лежит то значение, которое придается стимулирующим воздействиям. Не сами стимулирующие воздействия, а то значение, которое они имеют для организма. На уровне инстинкта, как мы уже помним, значение происходящего устанавливается соответственно типу организма и его наличному состоянию.

Теперь про разделение на субъект и объект.

Говоря описательно, можно было бы определить проблему возникновения сознания как задачу, заключающуюся в том, чтобы разорвать, разлепить, раздвинуть (приходит интуитивно верное слово ОТЗЕРКАЛИТЬ, я к нему еще вернусь) извечную поглощенность воспринимающего воспринимаемым; слитность и единство организма и мира, который его окружает; однозначность потребности выжить и определение всего происходящего относительно нее. Чистые стихии, данные и безапелляционные, забивающие глаза, глотку, уши, собой в вечном круге напряжения - расслабления, потребности - удовлетворения.

Другой является некоторым зеркалом мне. Он отражает не поверхность мою, а присущую мне возможность своеволия. Найдя в другом свою возможность своевольничать, узнав ее в нем, я уже не могу отказать ему в праве строить свой мир на предметах и мне доступных. В каком-то смысле, отказ другому в возможности своеволия лишает и меня возможности обладать волей собственной. *

Под своеволием можно понять следующее. Иголка, попавшая в палец, заставляет/принуждает отдернуть руку; голод требует немедленного удовлетворения; дождь заставляет чувствовать себя мокрым и противным. Камень непреодолим в своем стремлении стоять на том месте, где он стоит. Это стихии. Холодный или горячий ветер приковывает к себе наши чувства, и они (чувства) обречены следовать за ним и проходить все перипетии его существования. Желание самки заставляет искать ее, бороться, удовлетворять - СЯ, не ее, а СЯ и расплываться в приступе удовольствия, и так - до следующего цикла. То есть момент управления принадлежит кому угодно, только не тому, кто в этом процессе участвует, на материале кого и происходит эта жизнь стихий.

Своеволие - это возможность не отдавать управление собой внешним вещам и предметам, перестать быть детерминированным ими. В одном из смыслов своеволие превращает, выделяет самостоятельный субъект взаимодействия. Своеволие - своя воля (добавляют еще «свободная»). При попытке определить взаимодействие внешними управляющими причинами, в случае, например, социальной манипуляции, мы как бы детерминируем поведение другого, манипулируем им при помощи создаваемых нами внешних по отношению к нему условий. Но, для того, чтобы это делать, необходимо реально поверить в действенность такого подхода, в корнях которого лежит невозможность своеволия. Поверив и воплотив это, мы сами себя лишили вкуса и присутствия своеволия как принципа. /Линия манипуляции собой и манипуляции миром/. Другой требует от меня свободного признания собственного своеволия, делая меня свободным для признания возможности своеволия собственного.

Благодаря наличию своеволия, отраженного через другого, стихии (представленные в вещах мира) прекращают быть сами собой, прекращают охватывать и приковывать к себе наши органы чувств. Они уже обсуждаются, что требует, по минимуму, еще одной позиции, которая либо своевольна (и это позиция), либо вызвана и сформирована моим желанием иметь ее удобную (и это просто еще одна стихия). Стихии становятся материалом для коммуникации с другим, который не я. Своеволие другого делает невозможным мое однозначное прагматическое в соответствии с собой обозначение мира меня окружающего. Одним из непременных условий нетождественности себе, позволяющей выходить в пространство коммуникации, является наличие другого.

Значение другого, характер его воздействия на структуры индивидуального восприятия.

Ж.Делез.

- Первое воздействие другого заключается в организации вокруг каждого воспринимаемого мной предмета или каждой мыслимой мною идеи некого маргинального мира, муфты, фона, на который могут перейти другие объекты, другие идеи, подчиняясь регулирующим переход от одного к другому переходным законам.

Один из этих законов. Я гляжу на объект, затем отворачиваюсь и позволяю ему снова слиться с фоном. В каком случае новый объект не ранит меня, в каком случае он бросается мне в глаза и не заставляет испытать в полной мере его однозначную данность и безапелляционность? Только тогда, когда предыдущий объект обладал кромкой возможностей, несущих возможность его изменения; целым полем виртуальностей и потенциальностей, о которых я уже знаю, что они способны актуализироваться. И вот это-то знание (или чувство) маргинального существования возможно через другого.

В первом аспекте своего присутствия другой выполняет одно и то же действие двумя различными способами. С одной стороны, он ОТВЛЕКАЕТ меня от моего мира, от однозначной трактовки того, что я воспринимаю. С другой стороны, он - это то, что я воспринимаю. То есть, предмет это то, что дается в двух ипостасях одновременно - в своей неизменности и в своей изменчивости. Неизменность говорит мне ЧТО я воспринимаю, изменчивость обеспечивает СВЯЗЬ этого предмета с другими, обеспечивает ТЕЧЕНИЕ моего восприятия. Многозначность, полученная при условии обращения внимания на другого, на ЕГО значение, позволяет видеть глубину, основное качество которой не зримость, но предполагаемость нового, иного значения и отношения, новых связей. И РАСПОЛАГАТЬ глубиной можно только опираясь на другого, который не ты. Собственно, эта позиция делает возможной коммуникацию. Это наличие пространства, обеспечивающего разделенность. Разделенность - странное слово, оно несет в себе два значения: разделить в смысле отделить, и разделить между.

Ж.Д. И та для меня глубина, под покровительством которой объекты налезают или накладываются одни на другие, прячутся одни позади других, - я вижу ее к тому же и как возможную ширину для другого, ширину, в которой они выстраиваются и успокаиваются (с точки зрения другой глубины, или глубины другого). Короче, другой обеспечивает в мире кромки и переносы. Он - нежность смежности и сходства. Он регулирует преобразования формы и фона, изменения глубины. Он препятствует нападениям сзади. Он населяет мир доброжелательным гулом. Он делает так, что вещи склоняются друг к другу и находят одни в других естественные дополнения. Когда жалуются на злобность другого (проистекающую из его самостоятельности, неподчиненности нам), забывают другую злобность, еще более несомненную, которой обладали  бы вещи, если бы другого не было. Он релятивизирует незнаемое, не воспринимаемое, так как другой вводит для меня знак не воспринимаемого в то, что я воспринимаю, понуждая меня охватить то, что я не воспринимаю, как воспринимаемое для другого. Во всех этих смыслах мое желание всегда проходит через другого и через другого получает себе объект. Я не хочу ничего, что не было видано, использовано возможным другим. В этом основа моего желания. Именно другой всегда спускает мое желание на объект. *

Давайте вспомним следующее базовое положение.  Можно выделить /М.П.Папуш/ три способа взаимодействия воспринимающего существа и мира:

1. удовлетворение потребности

2. коммуникация

3. выбор

1. Это жизнь организма в среде. Между потребностью и ее удовлетворением не существует никакой задержки действия, обозначение (придание значения, лежащее в основе поведения) происходит в соответствии с типом и наличным физиологическим состоянием организма. Организм располагается сам в себе и вынужден взаимодействовать со стихиями.

2. Коммуникация рассчитана, как минимум, на двоих. Появляется другой. Я представлен как в себе, так и в другом. Желание проходит через другого, через его отношение, которое выясняется в коммуникации. Объект желания, представленный в другом, всегда дан мне в некотором риске. Ситуация 50/50. Есть некоторый риск. Я обращаюсь к другому с желанием. Он может согласиться, а может и нет. И в этом смысле я всегда рискую столкнуться не с прямой физической возможностью или невозможностью, но с причинами другого, которые могут препятствовать мне, подобно физическим причинам. Причины физического мира не работают. Женщина выбирает мужчину и наоборот не, потому что он самец и силен, а по другой причине. Это уже не физика, это коммуникация. И что-либо полученное от другого, будь оно сколь угодно физическим, несет в себе определяющий момент коммуникации. Это получено в отношениях.

В мире физическом между организмом и средой не существует условий кроме физических (близко - далеко, слабый - сильный, молодой – старый). В мире же коммуникативном мое приближение к предмету желания обусловлено наличием другого и коммуникацией с ним. И здесь действуют силы. Принятый - непринятый, достойный - недостойный. Но КЕМ принятый, КОМУ достойный, и ГДЕ это выясняется. Наверное, в общении с многочисленными внутренними и внешними Другими.

Ж.Д.  Что же происходит, когда другой исчезает в структуре мира? Правит единственно грубое противостояние солнца и земли, невыносимого света и темноты бездны: "краткий закон: все или ничего". Знаемое и незнаемое, воспринимаемое и невоспринимаемое непременно и непримиримо сталкиваются лицом к лицу в битве без оттенков: "мое видение острова сведено к самому себе, то, что я в нем вижу, есть абсолютно неизвестное, повсюду, где меня сейчас нет, царит бездонная ночь". Грубый и черный мир, мир без потенциальностей и виртуальностей: рухнула категория возможного. Вместо относительно гармонических форм, выходящих из фона, чтобы вернуться туда, следуя порядку пространства и времени, больше ничего, кроме абстрактных, светящихся и ранящих линий, больше ничего, лишь бездна, восставшая и цепляющая. Только стихии. Бездна и абстрактная линия заменили рельеф и фон. Все непримиримо. Перестав тянуться и склоняться друг к другу, объекты угрожающе встают на дыбы; мы обнаруживаем теперь уже нечеловеческую злобу. Будто каждая вещь, низложив с себя свою ощупь, сведенная к самым своим жестким линиям, дает нам пощечины или наносит сзади удары. В отсутствие другого все время на что-то натыкаешься и обнаруживаешь вдруг ошеломляющую скорость своих жестов. Больше нет переходов; конец нежности смежности и сходства, которая позволяла нам жить в мире. Больше ничего не продолжает существовать - кроме непреодолимых глубин, абсолютных расстояний и различий, или же, напротив, невыносимых повторений, словно точно наложившихся  друг на друга протяжений.

Но другой есть ни объект в поле моего восприятия, ни субъект меня воспринимающий, - это, прежде всего, структура поля восприятия. Без которой поле в целом не функционировало бы так, как оно это делает. Структура предшествует реальным персонажам. Осуществлению этой структуры реальными персонажами, переменными субъектами, мною для вас и вами для меня, не препятствует тот факт, что вообще, как условие организации, оно предшествует тем термам, которые ее актуализируют в каждом организованном поле восприятия.

Другой Ж.Делеза перестает быть и объектом и субъектом, он становится частным представлением. Весь смысл того жеста заключается в том, что есть, конечно, реальный другой как человек. Конкретный человек. Но обсуждается не реальный, конкретный другой, обсуждается его НАЛИЧИЕ в индивидуальной, частной "внутренней" структуре представлений, опыта мира. Проще говоря, мое знание или незнание о том, что другие есть. Если мы забываем об этом, то другой исчезает. Причем, исчезает он частным образом. Только для нас. Для других людей, например, есть другие, но это опять их частное дело. И в силу частности это положение необщественно и необъективно. Именно поэтому нельзя выучить и знать про объективного другого, нельзя купить другого, нельзя "поехать" в место где "дают" других. Невнимание к этому положению позволяет отыскивать объективные критерии процесса коммуникации, которые объясняют другого с точки зрения своеобразного объекта в моем поле. Тогда становится возможным взаимодействие между нами на основании моей индивидуальной потребности. Если держать идею реального другого за равноправного воспринимающего меня субъекта, тогда с точки зрения объективного знания взаимодействие между нами становится невозможным или чрезвычайно проблемным.

Идея другого у Ж.Делеза получает свое дальнейшее развитие в анализе романа Турнье. В направлении концепции извращения как нарушения внутренней индивидуально частной структуры другого, предложенной Ж.Лаканом.

<< Вернуться на предыдущую страницу


Top